Клуб 500

«Он сжал мою руку и умер…» Клуб 500, Фредрик Петерсенс

Мы продолжаем серию интервью с представителями медиа, в послужном списке которых более 500 командировок на Гран При Формулы 1. Очередной гость рубрики – репортер из Швеции Фредрик Петерсенс.

Сейчас Фредрик Петерсенс – единственный пишущий журналист из Швеции, что ездит на гонки регулярно. Он пробивался в Формулу 1 параллельно с другом и земляком Гуннаром Нильссоном, который в начале 70-х считался одним из самых талантливых гонщиков Скандинавии. Уже в Ф1 Фредрик нашел еще одного друга, Ронни Петерсона – шведа, который остановился всего в паре гонок от чемпионского титула.

Осенью 1978-го Фредрик потерял их обоих. Петерсон погиб из-за последствий аварии на старте гонки в Монце, а Нильссон скоропостижно скончался от рака всего месяц спустя. Но сам Петерсенс остался в Формуле 1.

Наше интервью состоялось в Монако – в пресс-центре трассы, куда Фредрик когда-то впервые приехал с другом, вместе с которым они мечтали попасть в Ф1.

Вы впервые приехали сюда с товарищем, так ведь?

В первый раз, да – это было в начале 70-х – с моим шведским коллегой и другом Гуннаром Нильссоном. Он тогда гонялся в Формуле Vee. Их палатки были на другом конце города, очень далеко от паддока Ф1. Я помню, мы стояли за ограждением и мечтали, что однажды окажемся по другую сторону.

Тогда же мы решили, что однажды вместе остановимся в Отеле де Пари [что напротив казино], но быстро от этой идеи отказались. Машины серий поддержки начинали гнать к старту в шесть утра. Мы подумали: "Ну уж нет. За такие деньги мы хотя бы должны получить возможность выспаться, а не вскакивать от шума моторов в такую рань".

Гуннар Нильссон
Гуннар Нильссон провел в Формуле 1 всего два сезона – оба в составе команды Lotus, в 1976 и 1977 годах.
Фото: Wikipedia

Как вы познакомились?

Мы с ним из одного города. Хельсингборг, это на юге Швеции. Я тоже хотел стать пилотом. Я даже гонялся на Mini и был не так уж плох. Правда, когда дело дошло до машин с открытыми колесами, мне стало страшновато. Я провел тесты в Формуле Ford и быстро сдался. Но там мы встретились с Гуннаром. У нас была одна мечта, он тоже хотел стать пилотом. Мы стали друзьями.

Он в итоге добрался до Формулы 1.

Да, потому что этого заслуживал. Он выиграл много гонок в младших категориях, перешел в Формулу 2, потом в Формулу Atlantic в Англии – и выиграл этот чемпионат. Он должен был снова поехать в Формуле 2, но в этот момент Ронни Петерсон отказался пилотировать Lotus. Он счел, что новая машина получилась дерьмовой, и ушел в March.

Гуннар неожиданно получил от Колина Чепмена предложение занять место Ронни. Но это не просто случай. Он был очень хорошим пилотом. Смог бы он выиграть чемпионат? Я не знаю. Он победил в Бельгии, одолев Ники Лауду и всех остальных. Но то, оказалось, была его единственная победа.

Как вас забросило в журналистику?

Сначала это была своего рода "вторая карьера". Моя основная работа была в компании, которая импортировала на юг Швеции овощи и фрукты со всего мира. У меня был отличный босс. Он разрешал мне совмещать. Я пописывал статьи для местной газеты, потому что в разных категориях по всей Скандинавии гонялись примерно 10-12 наших парней, но никто не занимался освещением их выступлений.

Поскольку я ездил на гонки, мне предложили писать заметки. Первая статья до сих пор у меня хранится. Я понятия не имею, почему они ее напечатали. Это было редкостное *****.

Я разделил свой отпуск так, чтобы иметь возможность уезжать на трассы по уик-эндам. Пока Гуннар пробивался через младшие категории в Формулу 1, у меня становилось всё больше работы – в новостных агентствах, радио, даже на телевидении. Я был единственным шведским журналистом, который об этом писал.

Так продолжалось до конца 1974 года. Я сказал себе: всё, надо выбирать – либо продолжать заниматься, чем я занимался, либо становиться журналистом-фрилансером.

Была пятница. Я купил по такому случаю бутылку виски, и решил, что окончательно определюсь к концу уик-энда и тому моменту, когда бутылка опустеет. Я пришел домой, сел в кресло, открутил крышку, налил стакан, поднял его и сразу поставил обратно. Потому что понял, что знаю ответ. Я не хотел заниматься овощами и фруктами до конца своих дней.

Когда я сообщил боссу, он ответил: "Нет, тебе надо остаться еще на три месяца". Но именно в этом и состоял план. Дело было в октябре, так что я остался с зарплатой до начала следующего сезона – тогда первая гонка проводилась в середине января.

Мне даже помогли старые связи. Мы сотрудничали с компанией из Южной Америки, которая привозила в Швецию томаты. Я позвонил знакомому и спросил: "Я же могу полететь с вами в Южную Америку?" Он ответил: "Да, а тебе куда?" – "В Буэнос-Айрес" – "Билет будет в понедельник". Когда в последний рабочий день я закрыл за собой дверь офиса, то понял, что это самый счастливый момент в моей жизни. Второй такой был когда я развелся со второй женой.

Я полетел в Буэнос-Айрес, потом на автобусе добрался до Рио – и оказался в Формуле 1.

Фредрик Петерсенс
Заслуженный ветеран журналистского цеха Фредрик Петерсенс.
Фото: XPB Photo

Каким был Гуннар?

Это был друг с большой буквы. Мы были очень близки. Он был из достаточно обеспеченной семьи, но у него никогда не было даже цента в кармане. Я за многое платил в первые годы. Гостиницы, перелеты… Только богу известно, за что еще. Мы были отличными друзьями. Я не знаю, как объяснить. У тебя наверняка есть друг. Один, лучший. Если ты сейчас понимаешь, про кого так можешь сказать – то у нас с Гуннаром были именно такие отношения, как, наверное, у вас.

Мы могли сказать друг другу "отвали", когда был неподходящий момент, и никто даже не думал обижаться. Мы знали друг друга много лет, и могли говорить друг другу в лицо всё, что угодно. Весь сезон 1977 года [последний для Нильссона в Формуле 1] мы вообще останавливались с ним в одном номере.

Стал бы он чемпионом? Я не знаю. Многие в Lotus считали, что у него был потенциал, но карьера получилась слишком короткой, чтобы сделать однозначный вывод. Но как человек… Это был один из самых позитивных парней, которых я когда-либо встречал. Казалось, он вообще не знал, что в мире есть что-то плохое.

Мы с Гуннаром были лучшими друзьями. Если он провоцировал аварию, я писал, что он спровоцировал аварию. Я говорил ему: "Я напишу, что во всем виноват ты". Он отвечал: "Конечно".

Если взять Джеймса Ханта за точку отсчета, убрать легкие наркотики и примерно половину всего алкоголя, что он потреблял, то получился бы Гуннар. Мы умели хорошенько повеселиться.

Вы сказали, что останавливались в одном номере. Кто занимался бронированиями?

Lotus. Потом один норвежский журналист сказал, что в команде якобы недовольны тем, что мы делили номер. Я подошел к Колину, но он сказал: "Мне всё равно". Он знал, что мы дружим с Гуннаром много лет, что мы были близкими друзьями.

За тот год я стал ведущим мировым экспертом по кафетериям. Да, я думаю, про это уже можно рассказывать… Почти каждую пятницу на Гран При у Гуннера было "эксклюзивное интервью" и всякий раз по случайному совпадению с какой-нибудь симпатичной корреспонденткой. Я всё еще не могу понять, почему это всегда были женщины. Но несколько раз мне приходилось ночевать у Марио Андретти, они были напарниками.

Марио наталкивался на меня в кафе при отеле, звонил Гуннару, и если "интервью" еще продолжалось, он говорил: "Ладно, пойдем, у меня есть диван". 

1467153601
1977 год. В самолете Марио Андретти. За штурвалом сам капитан. В пилотском кресле Гуннар Нильссон. Фредрик Петерсенс на переднем плане справа.
Фото: Grand Prix Photo, Петер Нигард

Это был невероятный год. Нас было четверо: Гуннар, Марио, Ронни и я. У нас была отличная компания. Мы останавливались у Марио в Назарете в Пенсильвании до и после этапа в Уоткинс-Глене, Марио жил у Гуннара в Лондоне, когда гонки проходили в Европе, он приезжал в Хельсингборг по пути в Андерсторп. Мы путешествовали вместе. Не то, чтобы были "мы и остальной мир", но очень близко к этому.

Три шведа и американец?

Не забывай, что у Марио итальянские корни. Мы быстро сошлись. Когда Гуннар был его напарником в Lotus, у них были отношения, как у ученика с учителем. Марио уже выигрывал Indy 500, бог знает сколько гонок. Гуннар был новичком.

Потом Марио и Ронни тоже стали напарниками. (Чепмен пригласил Петерсона обратно в Lotus перед началом сезона-1978, а Нильссон должен был перейти в Arrows, но не смог из-за болезни провести в ее составе ни одной гонки, – прим. ред.) Марио говорил, что никогда не встречал столь же честного человека. Этот парень просто не умел врать. Вот поэтому мы и стали друзьями.

Марио не приехал на похороны – ни к Гуннару, ни к Ронни. Он сказал: "Я не могу. У меня было много знакомых в автоспорте, но всего два друга". Он просто не смог себя пересилить.

Насколько сложным выдался этот период для вас?

Гуннар начал жаловаться еще за год до смерти – у него болела спина, и он думал, что виновато сиденье. Они сделали ему новое. Потом он сказал: "Нет, дело, должно быть, в шлеме", – потому что у него начались головные боли. Ему сделали шлем побольше. Потом он попал на прием к Фрэнку Фолкнеру, хорошему другу Кена Тиррела. Когда Гуннар рассказал ему всё, что его беспокоит, тот сразу понял, в чем дело – тестикулярный рак.

Фолкнер направил Гуннара в госпиталь "Черинг Кросс", где у него были знакомые, но оказалось, что было уже поздно. Он умер через пять недель после того, как разбился Ронни.

Самое хреновое во всей этой истории то, что спустя год я встретил доктора, который сказал мне, что если бы всё это случилось с Гуннаром всего на 12 месяцев позже, они смогли бы его спасти. Такого прогресса добились медики в вопросе изучения тестикулярного рака. Я просто сказал ему: "Заткнись".

Я видел, как он страдает все эти месяцы, потому что постоянно мотался между трассой и госпиталем. Я провел много времени с ним в квартире в Лондоне. Потом нам даже пришлось переехать к Фолкнеру – из-за шведской прессы, которая начинала досаждать.

Мы оба знали, что должно случиться. Но продолжали играть в оптимистов. Мы никогда не говорили о его болезни.

Он начинал быстро уставать. В семь-восемь уже хотел возвращаться домой, ложился спать. Но всегда соглашался выйти прогуляться вновь. До тех пор, пока еще были силы.

Фредрик Петерсенс с Гуннаром Нильсоном, Ронни Петерсоном и Марио Андретти
Фредрик Петерсенс (слева) в компании с пилотами. Крайний справа – Гуннар Нильссон. Левее – Ронни Петерсон, за ним – Марио Андретти.
Фото: Grand Prix Photo, Петер Нигард

Когда мы приехали в госпиталь в последний раз, доктор сказал, что ничего уже нельзя сделать. Я был в палате с несколькими членами семьи. Ему сделали инъекцию морфина, но он уже переставал действовать, ему полегчало всего на пару часов.

Он на мгновение проснулся и сказал: "Эй, Фредди, пойдем прогуляемся". Он уже не понимал, что происходит, и где он. Я ответил: "Конечно, пойдем". Помог ему сесть, но он уже не смог встать и лег обратно… Знаешь, когда засыпают дети, они сворачиваются калачиком. Он сделал точно так же. Я не знаю от боли или еще от чего… Я все еще держал его за руку. Он сжал мою ладонь, а потом отпустил. Его не стало.

Мне пришлось заниматься организацией похорон. Его мать была убита горем. Я позвонил Колину Чепмену, мы отправились на частном самолете в Мальмё, потом добрались в Хельсингборг. Я организовал похороны, приглашал всех. Когда всё закончилось, я отправился гулять. Это была самая длинная прогулка в моей жизни. Я был зол… Я никогда не думал, что такое может произойти. Ведь за месяц до этого погиб Ронни.

Тогда я думал, что и мой путь как журналиста тоже закончится. Но видишь, я всё еще здесь.

Вам приходилось писать репортажи про гонки друзей. Это же наверняка непросто.

Почему? Если они что-то делали не так, я писал об этом. Мы с Гуннаром были лучшими друзьями. Если он провоцировал аварию, я писал, что он спровоцировал аварию. Я говорил ему: "Я напишу, что во всем виноват ты". Он отвечал: "Конечно".

Претензий не было?

Нет. Никогда. Конечно, с Гуннаром мы говорили о многом, и он всегда рассказывал что-то интересное – за ужином, просто в номере. Мы обсуждали всё, что происходило. С Ронни поначалу все было немного иначе. Когда я появился в паддоке, он подумал: "О, очередной шведский журналист". Он сказал мне как-то: "Вы пишете не об автоспорте, а только про секс, деньги и смерть". Потом мы стали чуть ближе, и однажды он рассказал мне пару историй "не для диктофона".

Перед моторхоумом Lotus собралось с десяток журналистов из Швеции, Ронни вышел и сказал: "У меня была отличная гонка, я был очень близок, но так и не сумел обогнать" ну и так далее. Закончив, он повернулся ко мне: "Фредди, пойдем внутрь, я расскажу тебе, что было на самом деле".

Я вернулся в пресс-центр и одна моя половина говорила, что надо об этом написать, а вторая – что не стоит. В итоге я всё оставил при себе. Через пять-шесть гонок мы делали интервью, и он сказал: "Я попросил своих родных проверить каждый журнал и каждую газету, на которые ты работаешь. Ты ничего не написал. Значит, я могу тебе доверять". Потом он начал рассказывать мне всё.

Ronnie Peterson, Lotus F1 Team and Alan Jones, Williams on the warm up lap
Ронни Петерсон по пути на стартовую решетку своей последней гонки в Монце.
Фото: Williams F1

Например.

Зандфорт, в 1978-м. Марио финишировал первым, Ронни вторым – они оба были претендентами на титул. Первый поворот там называется Тарзан. Чуть ли не каждый раз, когда они к нему подъезжали, Ронни был бок о бок с Марио, но в итоге так и не обогнал.

После гонки перед моторхоумом Lotus собралось с десяток журналистов из Швеции, Ронни вышел и сказал: "У меня была отличная гонка, я был очень близок, но так и не сумел обогнать" и так далее. Закончив, он повернулся ко мне: "Фредди, пойдем внутрь, я расскажу тебе, что было на самом деле". Остальные просто взбесились. Но Ронни повернулся и сказал: "Парни, Фредрик – фрилансер. Он сам платит за свои билеты, за гостиницу. Вы все сотрудники изданий, и ваши расходы оплачивают редакции. Именно поэтому я расскажу всё ему".

Мы зашли внутрь и он рассказал, что ему нельзя было обгонять Андретти по условиям контракта. На следующий день мне позвонил редактор спортивного раздела и спросил: "Сколько ты вчера выпил?" Я поинтересовался, в чем собственно дело, и он сказал: "Почему ты написал, что в воскресенье светило солнце, хотя все остальные утверждают, что шел дождь?" Речь шла о заметке про контракт Петерсона, и я просто ответил: "Вот тебе номер Ронни, набери и спроси сам". Он перезвонил через час: "Фредрик, с этого момента я верю каждому твоему слову". Потом была Монца.

Перед квалификацией мы сидели втроем в моторхоуме Lotus. Марио сказал: "Ронни, следующие две гонки – в Канаде и Уоткинс-Глене – мы с тобой будем бороться за титул. Я не хочу, чтобы мир запомнил меня как пилота, который выиграл чемпионат только потому, что тебе нельзя было меня обгонять. ***** [к черту] контракт, ***** [к черту] Колина Чепмена и всех остальных. Мы будем гоняться. Мы заключаем это соглашение здесь, в Италии. Если ты можешь меня обогнать – сделай это". Он улыбался. Через два дня Ронни умер.

Сид сказал мне тем вечером: "Не переживай. Худшее, что может случиться – ему ампутируют мизинец правой ноги. К первой гонке следующего сезона он будет в полном порядке".

Я помню, как Марио приехал в госпиталь. Я уже был там, а он еще ничего не знал. Я увидел, что он подъехал, остановил его машину, сел внутрь и сказал: "Поехали отсюда" – "Почему?" – "Просто поехали отсюда". Потом я сказал ему, что произошло. Мы просидели около десяти минут, не сказав друг другу ни слова.

Марио Андретти и Ронни Петерсон. ГП Голландии, Воскресная гонка.
Гран При Голландии в Занфорте, 1978 год. Марио Андретти лидирует, Ронни Петерсон – второй.
Фото: Autocourse

Вы комментировали ту гонку по радио, да?

Да, я был помощником комментатора. Когда я увидел аварию, то сразу сказал – это Ронни. Другой парень ответил: "Нет, давай подождем" – "Я точно знаю, что это Ронни".

Когда речь идет об этой истории, я должен быть осторожен. Скажем так, медики могли бы действовать несколько иначе. Если я скажу так, никто не сможет меня ни в чем обвинить. Когда ты остановишь запись, я расскажу, что думаю на самом деле. Многие другие доктора говорили мне потом, что… Ладно. Не буду продолжать.

Что было после аварии?

Поскольку это было в Италии, полиция и власти должны были начать расследование. Поэтому Чепмен сказал всем: "Быстро пакуйтесь, грузите машины, надо убираться отсюда как можно скорее". Насколько я помню, часов через пять после гонки команда Lotus в полном составе и со всем оборудованием была уже в Швейцарии. В противном случае их могли бы арестовать.

Риккардо Патрезе обвиняли в том, что он совершил непреднамеренное убийство. Но на самом деле если кто и виноват, то это человек, дававший старт. В те времена это доверяли делать приглашенным гостям или знаменитостям. Мне кажется, тогда это был мэр Монцы, и он просто не понимал, что нужно делать.

Последние машины еще не доехали до решетки, а первые уже стояли – и он дал старт. Патрезе только вышел из Параболики, увидел, что все уезжают и нажал на газ. Разница в скорости была огромной. Он был намного быстрее, чем парни впереди, и единственное, что ему оставалось – начать смещаться вправо, за белую линию. Это застало врасплох Джеймса [Ханта], который даже не мог представить себе, что его кто-то будет обгонять там. В итоге заварилась каша: он отвернул левее, ударил Штука, тот – Брамбиллу, а он уже Ронни.

Сид Уоткинс хотел помочь, но ему не позволили. Итальянская полиция велела ему убираться. Итальянский доктор сказал ему, что он не может здесь работать. Тогда еще на трассах не было таких медицинских центров. Это сейчас они могут проводить прямо здесь операции на открытом сердце. Тогда всё было иначе.

Тем не менее, Сид сказал мне тем вечером: "Не переживай. Худшее, что может случиться – ему ампутируют мизинец правой ноги. К первой гонке следующего сезона он будет в полном порядке".

Вы поехали в госпиталь?

Да, сначала вечером, а потом вернулся уже утром. Я никогда в жизни не видел госпиталя грязнее. Сигареты на полу, паутины по углам. Итальянский фотограф рассказывал мне потом, что в операционную смогли пробраться папарацци, и сам врач спрашивал у них, из какой они газеты, интересовался, где будут опубликованы снимки. Вот что там творилось.

Никто не предполагал, что он умрет. Но в итоге всё вышло иначе. Это был настоящий шок.

Кто вам сообщил?

Когда я приехал, перед госпиталем было много журналистов. Я сказал, что я друг, и зашел внутрь. По-моему, это была медсестра. Я уточнил, как пройти в палату Ронни, она удивленно посмотрела на меня и сказала: "Вы не знаете?"

Вы поехали на последние гонки того сезона?

Да. Я должен был. Когда мы приехали в Уоткинс-Глен… У Ронни было два механика, Рэкс и Бобби. Рэкс высокий, Бобби маленький. Они работали с ним много лет. Пару раз даже нарушали приказы Колина. Когда Ронни был быстрее Марио, Колину это не нравилось, и он говорил: "Залейте ему больше бензина", но они не заливали.

Ронни Петерсон
Ронни Петерсон – швед, который едва не стал чемпионом Формулы 1.
Фото: Wikipedia

В общем, когда я приехал в Уоткинс-Глен и зашел в паддок, то увидел Бобби, сидящего на двух сложенных шинах. Он поднял на меня глаза и сказал: "Фредди, это больше не весело". После этого я больше ни разу в жизни его не видел. Я понятия не имею, куда он делся. Он просто пропал. Исчез. Рэкса я еще встречал потом в пару раз Формуле 3, лет через десять. Но не Бобби. Я интересовался у его знакомых, искал, пытался разузнать, что с ним случилось. Никто не мог дать ответ. Кто-то предположил, что он так и остался в Америке, не став возвращаться в Европу. Я бы очень хотел узнать, что с ним было потом.

Марио выиграл титул.

Да, и это не принесло ему никакого удовольствия. Он не хотел такой победы. "Один из моих лучших друзей погиб, а я завоевал титул, – говорил он. – Я могу разве что написать на визитке, что я чемпион мира, но эта победа не доставила мне радости".

Почему вы остались в Формуле 1?

Мне было больше нечем заняться. Я не хотел возвращаться к тому, что делал раньше. Когда я позвонил в редакции, с которыми работал, я ждал, что мне скажут: "Извини, но теперь в этом нет смысла", потому что шведских пилотов в Формуле 1 не осталось. Но все сказали: "Нет, продолжай". Интерес к автоспорту оставался высоким. Тогда меня это очень удивило. И я продолжил работать…

Я сказал себе тогда то же, что и [известный британский обозреватель] Найджел Робак после гибели Жиля Вильнева, с которым они были близки: "Я больше никогда не буду дружить с гонщиком". Я принял это решение тогда, в конце 1978 года.

Потом, со Стефаном Йоханссоном у нас были уже просто рабочие отношения. Мы стали хорошими друзьями только после того, как он закончил гоняться. До этого я сохранял дистанцию. С Маркусом [Эрикссоном] мне чуть проще быть открытым, потому что машины сейчас безопаснее.

То есть даже когда Гуннара и Ронни не стало, в Швеции автоспорт остался столь же популярен?

Это может прозвучать странно, но десять лет назад – я просто не знаю, так ли это сейчас – в Швеции был наибольший процент обладателей гоночных лицензий на душу населения. У нас много соревнований, которые проходят по всей стране на простейших машинах, максимальная цена на которые составляет примерно 1000 евро.

В 1979 году я не вышел в радиоэфир из Аргентины, где проходил первый этап. Руководство станции решило, что из-за разницы во времени мы просто не будем этого делать. Но потом редакция получила сотню звонков от слушателей, которые вопрошали, почему не было репортажа с Формулы 1. Так что интерес остался. И именно поэтому я всё еще здесь, 38 лет спустя.

Какая эра была самой интересной? Борьба Проста и Сенны? Мэнселла и Пике? Шумахера и Хаккинена?

Многие были хороши. Сенна против Проста – невероятное время. Мэнселл против Пике – тоже, пусть это и была иная борьба, на другом, скажем так, уровне. Потому что Нельсон не стеснялся ничего. Называл жену Найджела "уродиной", а когда в Мексике у Мэнселла была диарея из-за проблем с желудком, он просто стащил туалетную бумагу из всех сортиров в паддоке. Сенна и Прост могли не разговаривать друг с другом, но на трассе вели отчаянную борьбу… 

1467153604
Фредрик Петерсенс и Ален Прост
Фото: Grand Prix Photo, Петер Нигард

Мне не хватает другого. Когда мы путешествовали, ездили в Аргентину, в Южную Африку, мы ходили ужинать, и за столом могли собраться все: журналисты, фотографы, пилоты из разных команд – было какое-то особенное товарищество.

Сейчас со всей этой политкорректностью уже не сделать нормальное интервью. Не было всех этих пиар-менеджеров и пресс-атташе.

Тогда нас было примерно человек 50 – журналистов, что работали в паддоке. Я рад, что я был с Ф1 в это время. Это была классная компания. У нас даже были драки!

Если тебе надо было поговорить с гонщиком, ты просто подходил и говорил. Я хотел тут недавно сделать интервью с пилотом. Мне сказали: "Десять минут". Десять минут? Я успею сказать привет – и останется уже девять с половиной. Первый вопрос, второй – всё. Как я могу сделать нормальное интервью?

Вот по тем дням я скучаю. Когда можно было пойти вместе выпить, повеселиться, погоняться за юбками. Золотая эра. При том, что по воскресеньям всё было серьезно. Они пилотировали, боролись, были непримиримыми соперниками на трассе, но потом могли поговорить друг с другом. Так что оставались друзьями. Это была совершенно другая атмосфера.

Некоторые пилоты сейчас для меня словно попугаи, которые повторяют то, что им было сказано. Ты же слышишь пресс-конференции. Что из этого можно написать?

Раньше можно было поговорить с механиками. От них столько всего можно было узнавать! Сейчас они должны подписывать контракты, по которых им нельзя говорить с журналистами.

Фредрик Петерсенс
Фредрик Петерсенс
Фото: XPB Photo

Тогда нас было примерно человек 50 – журналистов, что работали в паддоке. Я рад, что я был с Ф1 в это время. Это была классная компания. У нас даже были драки! Я помню, как два итальянца – один из них до сих пор тут – дрались прямо в пресс-центре. Всем остальным пришлось выйти. Мы таращились на эту сцену, прильнув к окнам снаружи, как дети перед магазином с мороженым.

Ну ладно. Об этом я могу говорить еще пару часов. Прибережем до следующего раза.

Присоединяйтесь!

Написать комментарий
Показать комментарии
Об этой статье
Серия Формула 1
Пилоты Марио Андретти , Ронни Петерсон
Команды Team Lotus
Тип статьи Интервью
Тэги история
Topic Клуб 500
Rambler's Top100